Вечеринка

Вечеринка — это сердце клаббинга. Все социальные взаимодействия в клубах укладываются в рамки типичных представлений о том, что составляет хорошую вечеринку: теплая дружеская атмосфера, ослабление социальных ограничений, немного дурмана, чтобы смазать колесо веселья, смех, улыбки, флирт, разговор и «включенность». Такова социальная основа вечеринки, требующая определенной степени взаимного участия. Каждый должен играть по правилам, а иначе вечеринка не состоится. Данная модель сложилась задолго до появления клаббинга, а в ХХ веке укрепилась включением в нее наркотиков. Ревущие двадцатые кричали о кокаине; пятидесятые открыли спид; шестидесятые — марихуану и LSD; семидесятые вернулись к спиду; восьмидесятые вспомнили о кокаине; до середины девяно-стых самым популярным наркотиком был экстази, после которого началось возвращение к кокаину и выпивке. Сегодня можно набить целую аптечку препаратами, которые (по отдельности или в различных сочетаниях) могут вплетаться в вечеринку для ее обострения, ускорения и раскрашивания психоделическими цветами. И все же именно социальная модель вечеринки стала в западном мире той основой, на которой строилось потребление наркотиков, а также совместное переживание предлагаемого ими опыта. Если к такой химической интенсификации добавить остальные элементы клаббинга, то получится сфера человеческой жизни, сильно отличающаяся от остальных. Это гиперреальность, но не в том смысле, который вкладывает в это понятие Эко [Eco U.1987], называющий так некий симулякр, пустую форму, а в смысле особой среды, воспринимаемой в качестве подчеркнуто интуитивной социальной и чувственной реальности, которая выделяется на фоне других социальных взаимодействий. Гофман так описывает вечеринку:

Итак, мы обнаруживаем, что эйфорическая функция для социального события находится где-то между низкой и высокой степенью социального отличия. Ликвидация некоторой части внешне мотивированной социальной дистанции, проникновение сквозь границы эго необходимы, но не в такой мере, которая бы угрожала участникам, испугала их или заставила стесняться того, что происходит в компании. Следует избегать как слишком большой, так и слишком малой возможно-сти потери или выигрыша [Goffman E. 1961:75].

Данная модель, по сути, остается работоспособной до сих пор, но для включения современного клубного пространства ее следует уточнить. При описании клаббинга к предложенной Гофманом модели нужно добавить ту самую чувственную остроту, о которой мы говорили ранее. Она играет важную роль в изменении реальных социальных отношений внутри пространства, как в рамках групп друзей, так и между незнакомцами. Мы исследуем пространство, в котором тусовщики окружены незнакомцами, однако воспринимаемыми совершенно иначе, чем в иных общественных местах. Клубы делают незнакомцев необходимыми, модифицируя эмоциональное восприятие тусовщиков, и такая социальная трансформация чрезвычайно важна. Со статистической и демографической точки зрения толпа может и не являться особенно разношерстной, хотя я, конечно, бывал в клубах, подпадающих под такое описание (особенно это касается азиатской клубной сцены). Тем не менее клубы заполняются в основном незнакомыми между собой лицами, и этот простой факт порождает то самое ощущение социального отличия, о котором пишет Гофман.

Нас с раннего детства учат опасаться чужаков, потому что столкновение с ними чревато опасностью. Они могут оказаться безумными и злыми демонами нашего социального мира: педофилами, насильниками, серийными убийцами, ворами и мошенниками. Хотя таких людей меньшинство, существование их сильно влияет на восприятие нами большинства. В рамках клаббинга ожидания носят противоположный характер: предполагается, что незнакомцы — нормальные, не лишенные очарования люди, которые будут соблюдать правила приличия, улыбаться, проявлять терпимость и спокойствие. Такое ожидание заставляет клабберов по-особенному сближаться и взаимодействовать с окружающими, что совершенно необходимо для превращения этих ожиданий в реальность. Клубы отражают социальные желания клабберов (в том смысле, что предстают предпочитаемой моделью социального мира).

Незнакомцы — чувственные объекты. Их присутствие — один из главных факторов оформления тела города, которому противостоит клаббинг. Это противопо-ставление существует не в форме идеи, а проявляется в особом способе обитания в пространстве, который входит в привычку как набор телесных реакций. В главе о наркотиках я рассматривал то, как экстази и другие наркотики могут снижать страх перед окружающим миром, существующий не в виде представления, но материализующийся в форме телесной напряженности, к которой люди со временем привыкают. Это отлично иллюстрирует следующий пример:

Когда днем я иду по улице, то всегда обращаю внимание на окружающих, на то, как близко они подходят ко мне, и если они приближаются слишком сильно, то моя рука машинально проверяет, надежно ли спрятан кошелек. Я не раз замечала, как делаю это. Не то чтобы я боюсь по-настоящему, хотя, например, гулять ночью действительно страшно. Но даже днем я опасаюсь по отношению к себе чужих дурных намерений (женщина, 41 год, девятнадцать лет опыта).

Эта женщина подмечала, как ее рука проверяет целость кошелька, хотя действие это было скорее рефлекторным, нежели сознательным, и являлось телесным проявлением ее беспокойства. Это следствие пребывания в городе и взгляда на окружающих глазами города. Интенсивность городской жизни, давка и сутолока заставляют горожан волноваться и делают их тела напряженными, что иногда считается полезным, а иногда презирается. Это опыт любви-ненависти. Город может засесть у вас в печенках, но он и возбуждает, что сглаживает негативные переживания. Это мир социальных, эмоциональных и чувственных крайностей, ставших повседневными и само собой разумеющимися формами телесной практики. Следующий информант полагает:

Я думаю, эволюция не предполагала, что человек будет жить в таком сообществе, где ему придется находиться рядом с тысячами незнакомых людей. Бывают моменты, например, в метро, когда они вторгаются в ваше интимное пространство. Часто это неприятно, но такова жизнь в городе, и к ней привыкаешь. В клубе же все находятся в сходном друг с другом умонастроении, стремятся к одинаковой цели и образуют сообщество просто потому, что решили провести ночь именно так (женщина, 32 года, девять лет опыта).

Вслед за А. Дамасио я считаю, что эта «схожесть умонастроения» вытекает из трансформации телесной практики, которая изменяет «протоэго» тусовщиков, освобождая его от тела города и вселяя в него тело клуба. Такая перемена позволяет клабберам стать частью социальной сферы вечеринки и наслаждаться соответствующим опытом. Метро — отличный пример антиклуба. Там действительно может возникнуть чувство дискомфорта, поскольку пассажиры избегают зрительного контакта, редко улыбаются, пытаются отстраниться друг от друга, стремясь при этом стать как можно менее заметными. Люди в городе становятся объектами, которые нужно просто терпеть, а не взаимодействовать с ними. Подумайте, как часто окружающие раздражают вас, причем не потому, что намеренно препятствуют вашим действиям, а скорее из-за того, что просто мешают вам, загораживают дорогу, наталкиваются на вас или всего лишь странно на вас смотрят. Словом, все то, что в клубах не кажется таким уж существенным или угнетающим, в городской среде начисто стирает всякое сочувствие и превращает человека в источник гнева. Р. Корнелиус в книге The Science of Emotion высказывает следующее предположение: «Гнев, например, является не только базовой, но еще и сложной социальной эмоцией, так как возникает, когда планы человека или его движение к цели нарушаются поведением другого человека» [Cornelius R. R. 1995:137].

Массы горожан сами по себе притупляют наше восприятие людей как личностей, которым нужно придавать важное значение и от общения с которыми можно получать наслаждение. Вместо этого мы начинаем воспринимать их в качестве объектов, вещей, которые нужно обойти, миновать, которые раздражают. Тело города — это ощетинившееся, холодное тело, не желающее приближаться к незнакомцам и посылающее соответствующие сигналы: минимум визуального контакта и улыбок, демонстрация равнодушия, иногда грубость и резкость, напряженность. Этот примитивный лексикон жестов и слов во многом определяет восприятие города на чувственно-социальном уровне.

В клубах позволено наслаждаться незнакомцами, говорить им всякую чушь, глазеть на них, разделять их удовольствие и энтузиазм. Как говорит один информант:

Клаббинг всегда казался мне исключительно здравой реакцией на городскую жизнь, ведь ее суета может вас достать. Она склоняет вас к тому, чтобы видеть людей с худшей стороны, а клаббинг давит на противоположную чашу весов, благодаря нему в людях часто видишь только самое лучшее (мужчина, 34 года, шестнадцать лет опыта).

В клубной толпе незнакомцы становятся попутчиками на дороге наслаждения, неотъемлемым атрибутом удовольствия от клаббинга. Если вы не взглянете на них иначе, чем это принято во внешнем мире, то не проникнетесь клаббингом, поскольку будете постоянно воспринимать толпу, сохраняя эмоциональную и социальную дистанцию. Наблюдаемые в клубах изменения социальной практики кажутся чрезвычайно простыми, но их можно достичь лишь посредством радикальной трансформации чувственно-социального эго человека. Когда тело города отбрасывается, люди перестают восприниматься в качестве безликих объектов, ведь их радость и страсть становятся настолько заразительными, что им хочется сопереживать. Клубы дают возможность взаимодействовать с окружающими так, как это было бы немыслимо в других общественных местах.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *